Пролог. Полдень в Эль-Дамарисе

Солнце над Эль-Дамарисом не светило — давило.

В этот полуденный час оно выжимало из города всё: запахи, краски, терпение людей. Воздух над Большим Рынком стоял неподвижно, как масло в кувшине, густой от пряностей, рыбы, пота и раскалённого камня.

Большой Рынок занимал то, что сотни лет назад было парадной площадью эльфийской префектуры. Под ногами торговцев и их покупателей, под слоем навоза и просыпанного зерна, под деревянными настилами лавок лежали мозаики. Когда-то они изображали эльфийские узоры — узкие, витиеватые, с той загадочной пропорцией линий, в которой было что-то одновременно человеческое и бесконечно-чуждое. Теперь от мозаики осталось немногое: отдельные фрагменты, на самый затейливый узор когда-то поставили горшок с углями, оставив полустёртое чёрное пятно.

Сами здания эльфийской постройки уцелели лучше. Их нельзя было снести — не потому что законы запрещали, а потому что не получалось: белый полупрозрачный камень, из которого их складывали, за минувшие века не взяло ни зубило, ни пламя. Растущий город застраивался вокруг эльфийских арок и шпилей — жители лепили кирпич к вечному камню, натягивали тенты между древними колоннами, вешали вывески прямо поверх письмен, чьё точное значение было забыто много поколений назад.

Эль-Дамарис вообще не любил вспоминать своё прошлое, предпочитая жить хлопотами дня настоящего.

---

В дальней части рынка, там, где шум становился немного тише — не потому что людей было меньше, а потому что они привыкли вести себя вальяжнее — располагался невольничий квартал.

Он не был огорожен, не было высоких ворот, стен и стражи с ятаганами на входе, не было таблички, на которую оборачивались бы путники. Просто в какой-то момент товар на прилавках менялся: вместо мёда, тканей и специй — люди. Расставленные группами на деревянных помостах, прикованные лёгкими цепями — скорее для порядка, чем из необходимости, — они стояли или сидели под натянутыми над помостами навесами. Навесы не были проявлением заботы — опытные купцы знали, как быстро живой товар теряет в цене на солнцепёке.

Рядом с помостами сидели клерки. У каждого был стол, чернильница, стопка бумаги и печать магистрата. Они оформляли торговые грамоты на рабов с тем же выражением лиц, с каким оформляли накладные на ткани и зерно — без заметного интереса.

Чуть поодаль, в тени сложенной из эльфийского камня арки, стоял жрец Всеотца-Заступника в сером дорожном одеянии, запылившемся снизу. Он читал проповедь — вполголоса, но внятно, с привычкой человека, который умеет говорить долго, не уставая. Он рассказывал всем, кто готов был слушать, о смирении, том, что страдания земной жизни — лишь испытание, данное Всеотцом, и что стойкий духом обретёт покой за вратами небесной обители. Ему внимали немногие из горожан — но они были. Один из стоящих на помосте рабов тоже, кажется, слушал. Юноша лет четырнадцати, своими запавшими глазами он смотрел на жреца с выражением, где уже не было надежды, но еще не появилось отчаяние..

Жрец на помост не смотрел.

---

Толпа на рынке перемещалась по своим законам — сгущалась у прилавков с дешёвым товаром, редела у дорогих лавок, текла вдоль навесов в поисках тени. Но в какой-то момент — без видимой причины — люди у края невольничьего квартала начали сдвигаться. Неторопливо, без страха, но старательно освобождая проход. Как вода, которая сама расступается перед брошенным камнем, понимая, что так будет правильно.

Потом в проёме появилась женщина.

Она шла не быстро, но и без показной медлительности. На ней были шелка — глубокого индигового цвета, с серебряной нитью по краю рукавов, — и этот шёлк не прилипал к коже, не темнел от пота, хотя воздух вокруг был горячим и душным. Казалось, вокруг неё существовал свой особый климат.

Её возраст был из тех, что не называют числом. Не молода и не стара — где-то в промежутке, который у людей незначительных называется «средних лет», а у людей вроде неё не называется никак, потому что не имеет значения. Тёмные волосы убраны так идеально, что казались частью архитектуры, а не человека. Никаких украшений — кроме единственного кольца на левой руке, простого, серебряного, которое, для знающих, стоило больше, чем весь соседний прилавок вместе с товаром.

За ней шли трое.

Две старшие девушки — почти одного роста, в одеяниях цвета пыльной розы, с лицами такой безупречной нейтральности, что у стороннего наблюдателя могло возникнуть желание проверить: не куклы ли они? Девушки двигались след в след за женщиной в индиго, копируя её ритм с точностью хорошо отлаженного механизма. Третья — чуть моложе, чуть угловатее — держала шаг с усилием, которое было почти незаметно. Почти. В какой-то момент мимо прошёл торговец с корзиной горячих медовых лепёшек, и она на долю секунды скосила на него глаза. Потом вернула взгляд вперёд. Этого никто, кажется, не заметил. Или заметили все, кроме тех, кому полагалось не замечать.

Воздух вокруг процессии пах жасмином.

Это было странно — жасмин не цвёл в такую пору. Но аромат был настоящим: лёгким, холодноватым, абсолютно неуместным — и именно поэтому он перебивал всё остальное.

Торговец пряностями у ближайшего прилавка автоматически выпрямился. Клерк оторвал взгляд от бумаг. Охранник у помоста сдвинулся, освобождая проход, которого никто не просил.

Женщина в индиго не смотрела ни на кого из них.

Она смотрела на помост.

---

Среди только что выгруженных с прибывшей повозки работорговца она была заметна сразу — хотя, наверное, не по той причине, по которой обычно замечают детей на невольничьем рынке.

Девочка была мала — семь лет, может, восемь, — но держалась прямо с упрямством, которое дорого ей давалось: это выдавали сжатые челюсти и мелкая дрожь рук, плотно прижатых к бокам. Светло-золотистые волосы, выгоревшие до почти белого, спутанные, с соломой — следами долгой дороги в повозке. Кожа светлая, обожжённая на скулах и носу южным солнцем, непривычным для неё. Глаза — пронзительно-голубые, из тех, что кажутся слишком большими для такого маленького лица, — смотрели в точку где-то над головами взрослых.

Рядом стоял мальчик постарше, лет десяти. Он плакал тихо и методично — так плачут люди, уже не ждущие, что это поможет. Девочка его не утешала. Она вообще, кажется, не смотрела на него. Но в какой-то момент её рука — та самая, что была прижата к боку, — чуть сдвинулась и коснулась его запястья. Просто легла. И мальчик перестал плакать. Не сразу, но перестал — как будто что-то внутри него немного выровнялось.

Воздух вокруг девочки был холоднее. На несколько градусов, не больше, — но в этом пекле это ощущалось, как ледяная вода на коже. Те, кто стояли вокруг, не замечали этого осознанно — просто дышали чуть легче, чуть реже отирали пот со лба.

Женщина в индиго заметила.

Она стояла ровно, с руками, сложенными перед собой, и смотрела на девочку секунды три или четыре. Потом — на мальчика. Потом снова на девочку. Её лицо не изменилось.

Она сказала что-то негромко, не оборачиваясь, передав тугой холщовый мешочек. Одна из её юных спутниц тут же двинулась к клерку.

---

Чернокнижника в дальнем ряду заметили сразу. Не потому что он был настолько знаменит в этом городе — хотя многие его, разумеется, знали, и многие заслуженно опасались. Но останавливали взгляды скорее потому, что он был неудобен для глаза. Высокий, сутулый, в тёмном бурнусе, несмотря на жару, с бородой, в которую явно не вкладывалось никаких эстетических усилий. От него исходило что-то тяжёлое — не злое, но плотное, как запах старой библиотеки или пыльного подвала. Торговцы при его появлении не разбегались — они просто как-то незаметно оказывались чуть дальше, чем секунду назад.

Его звали мастер Ваэл. Он приходил на Большой Рынок примерно раз в сезон — за конкретным товаром, с конкретным бюджетом, и торговаться не любил, хотя при случае и умел. Сегодня за ним следовал ученик — щуплый юноша с пергаментом и пером, который что-то записывал на ходу с видом человека, давно смирившегося с тем, что его жизнь состоит из самых неожиданных поручений.

— Запиши, — сказал Ваэл ученику, остановившись у помоста. — Нужны тонкие пальцы. Мандрагора — ты знаешь, как её нарезают? Не ножом, руками, и пальцы должны чувствовать волокно. Плюс хоть какая-то искра, чтобы сок не мутнел. Всё.

— Записал, — сказал ученик.

— Хорошо. — Ваэл посмотрел на помост. — Вон ту возьмём, — он кивнул в сторону девочки с золотистыми волосами.

В толпе вокруг помоста негромко зашептались. Кто-то произнёс слово «шайтаны». Кто-то другой уточнил: «жертва». Жрец Всеотца в тени арки чуть повысил голос — не в связи с этим, просто дошёл до места в проповеди, которое ему казалось наиболее важным.

Торги начались.

Ваэл торговался без эмоций и без спешки, как человек, который хорошо знает цены. Он поднял первую ставку, встретил ответную, поднял ещё раз. Продавец — усатый купец-северянин, который смотрел на всё происходящее с видом профессионального безразличия, — отвечал так же методично. Они были примерно одинаково неспешны и одинаково упрямы.

Потом к Ваэлу подошла девушка.

Не та, что торговалась у клерка — другая, но с тем же лицом дорогой фарфоровой куклы. Она остановилась рядом, не перебивая, дождалась паузы, и тихо произнесла несколько слов.

Мастер повернул к ней голову.

Она произнесла ещё несколько слов.

Ваэл смотрел на неё секунду. Потом кашлянул. Потом сказал — тоже негромко, так, что даже ученик расслышал с трудом:

— Особое приглашение?

Девушка улыбнулась ровно настолько, насколько требовал этикет.

— На три визита? — уточнил Ваэл.

— На четыре, — ответила она.

Небольшая пауза.

— Включая ночь Шёлковой Луны, когда обычно нет мест?

— Для вас найдём.

Ваэл снова кашлянул. Потом повернулся к помосту. Потом к усатому купцу.

— Снимаю заявку, — сказал он, с достоинством человека, принявшего мудрое стратегическое решение, и гордого этим. — Передумал.

— Как вам будет угодно, достойный, — сказал купец.

В толпе кто-то шумно выдохнул — видимо, ждал жертвоприношения шайтанам прямо на рынке и остался очень разочарован.

Ученик молча свернул пергамент.

---

Пока шли торги, девочка ждала.

Она не смотрела на торгующихся. Не смотрела даже на мозаику под ногами, хотя там, прямо у помоста, сквозь щель между досками смотрел вверх чей-то нечеловеческий глаз из синей смальты в переплетении цветочных узоров. Она смотрела прямо перед собой, на уровне чужих плеч, и держалась прямо с тем же упрямым усилием, что и раньше.

Мальчик рядом давно успокоился — сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пол. Её рука всё ещё чуть касалась его запястья. Она этого не замечала.

Когда всё закончилось, женщина в индиго подошла к помосту сама. Не сразу — сначала дождалась, пока клерк проставит всё необходимое и передаст бумаги спутнице. Сама она за бумагами не следила. Она уже смотрела на девочку.

Подошла. Остановилась на расстоянии двух шагов — там, где воздух был холоднее.

Помолчала.

Потом опустилась на корточки — плавно, без усилия, так, что шёлк лёг правильными складками, — и оказалась с девочкой примерно на одном уровне.

Девочка посмотрела на неё. Прямо, без попытки спрятать взгляд.

Женщина смотрела на неё с тем же вниманием, что и раньше, — но теперь в нём было что-то ещё, что трудно было назвать точно. Не тепло. Определённо не тепло. Скорее — интерес ювелира, который держит необработанный камень в руках и размышляет над тем, как именно его огранить.

— Как тебя зовут? — спросила она на северном диалекте.

Девочка назвала имя одними губами. Так тихо, что не расслышал даже ближайший клерк.

Женщина кивнула. Встала. Повернулась к спутницам, стоявшим чуть поодаль, и произнесла ровным голосом, тоном человека, который отдаёт распоряжения по хозяйству:

— Отмойте. Напоите успокаивающим отваром. Дайте поесть.

Небольшая пауза.

— И забудьте её прежнее имя.

Она уже поворачивалась, чтобы уходить, когда добавила — не оглядываясь, чуть тише, почти для себя:

— С этого дня её зовут Астерия.

Жасминовый аромат поплыл следом за ней и её свитой в сторону портовых улиц. Постепенно растворился в запахе рынка — пряностей, пыли, горячего камня.

Клерк поставил последнюю печать. Перевернул страницу.

Солнце над Эль-Дамарисом стояло там же, где и час назад.